Индустриализация как исходный пункт капиталистической реставрации.

Что только не провозглашают главной причиной поражения социализма в СССР! В левой публицистике, в программах коммунистических и не очень партий, в выступлениях их лидеров, а ещё более в головах рядовых членов можно встретить всё: от предательства иуды Горбачёва (Ельцина, Яковлева, Шеварднадзе...) через происки агентов империализма, ЦРУ, МИ-6 и прочих Моссадов до всемирного сионо-жидо-масонского заговора супротив святой Руси. И в этом море субъективистского подхода только случайно, как исключение, встречается чёткий марксистский анализ материальных причин капиталистической реставрации, по отношению к которым субъективный фактор играет безусловно важную, порой исключительно важную, но только вспомогательную роль. Не претендуя ни на безупречность формулировок и точность сравнений, ни на абсолютную истинность и окончательность выводов, всё же хочу надеяться, что эта статья внесёт свою лепту в превращение вышеуказанного исключения в правило.

Вызываю сталинистов на дуэль

Принято считать, что о плане ГОЭЛРО знают все. План электрификации России, выполнялся в 1920-х, завершён в первую и отчасти вторую пятилетки - эту лубочную карикатуру большинство усвоило ещё в средней школе. Как же обстояло дело в действительности?

Ситуация начала 20-х годов теперь уже прошлого века, в которой был принят ГОЭЛРО (в связке, подчёркиваю, с НЭПом), складывалась из трёх основных моментов:

1) запаздывание социалистической революции в Европе;

2) разрушение и упадок производительных сил в России в результате гражданской войны;

3) деклассирование, а во многом и физическое уничтожение рабочего класса - от 3-4 миллионов дореволюционных кадровых рабочих к 1921 году осталось примерно 700 тысяч.i

Это резко снижало - по сравнению с 1917 г. - шансы на успешное строительство социализма, особенно учитывая "изначальную" отсталость России. Одновременно неимоверно усиливалась опасность мелкобуржуазного влияния, а соответственно, возрастала роль субъективного фактора - партии, пролетарская политика которой - из-за малочисленности и деклассированности пролетариата в тот момент - определялась не её составом, "а громадным, безраздельным авторитетом того тончайшего слоя, который можно назвать старой партийной гвардией".ii
Было очевидно, что базой, основой социализма может быть только крупная промышленность, и весь вопрос заключался в том, каким путём, на какой основе её развивать. И далеко не сразу (за исключением, может быть, Ленина) даже самые светлые головы в большевистской партии, преодолев похмелье "военного коммунизма", пришли к выводу, что требуется найти такой путь развития экономики, который, не копируя производительные силы Запада и не повторяя траектории их движения, обеспечит создание более передовых производительных сил. А последние чем выше развиты, тем в большей степени отрицают капиталистическую - как частную, так и государственную - собственность на себя, и тем самым если и не ликвидируют опасность возврата капитализма в принципе, то сводят её к минимуму. ГОЭЛРО, бывший планом не просто электрификации, а развития промышленности на основе электрификации, точнее, на основе энергетики и транспорта (в первую очередь, железнодорожного) обеспечивал именно такой путь, выравнивая тем самым "фронт нашей экономики в уровень с достижениями нашего политического уклада".

(За более развёрнутой характеристикой плана ГОЭЛРО, а также ходом его принятия отсылаю к статье Р.Рахимова "НЭП + ГОЭЛРО", которая в ближайшее время появится, надеюсь, в "Альтернативах").

Развитие по плану ГОЭЛРО продолжалось в общей сложности около семи лет. Он обеспечил к 1926 году достижение довоенного уровня промышленного производства (в сельском хозяйстве уже в 1925 г. размер посевных площадей достиг уровня 1913 г., а поголовье КРС, овец, коз, свиней превысило его показателиiii), и следующие 1,5-2 года шло уже не восстановление, а развитие промышленности, вследствие чего требовалась конкретизация плана, большее приближение к уровню предприятия. Но с 1929 г., точнее, с IV квартала 1928 года страна переходит на рельсы форсированной индустриализации и пятилетних планов, и ГОЭЛРО отбрасывается "за ненадобностью", а вместе с ним летит к чёрту и неотделимый от него в тогдашних условиях НЭПiv - недаром они и принимались, и сворачивались почти одновременно.v
ГОЭЛРО был отброшен, разумеется, не в смысле количественных рубежей, а как стратегическое направление развития экономики. Поэтому, заранее отвечая тем, кто будет отстаивать "выполнение" ГОЭЛРО из-за достижения его контрольных цифр, скажу: ГОЭЛРО не был застывшим истуканом, он, в лучшем случае, являлся только первой частью программы социалистической индустриализации, первой главой "большого" ГОЭЛРО, что делает ваш аргумент о его количественном выполнении к 1930-1936 гг. (по различным отраслям)vi несостоятельным - необходимо было не просто выполнять, а развивать его дальше, писать вторую, третью и т.д. части, руководствуясь тем же главным правилом: развитие экономики в максимально возможной степени на основе самой передовой техники и технологий.

Сущность индустриализацииvii заключалась в форсированном развитии крупной промышленности за счёт сельского хозяйства и отчасти лёгкой промышленности (вернее, в ущерб ей) путём выкачивания людских ресурсов и материальных средств из деревни (экспорт хлеба и т.д.) и массового импорта машин и оборудования. (Поэтому в качественном отношении доделать намеченное по плану ГОЭЛРО пятилетки попросту не могли - они в корне противоречили ему как направление движения экономики.) Таким образом за гораздо более короткий срок были созданы качественно такие же, а количественно более низкие производительные силы, что и в капиталистических странах, причём была повторена траектория их развития. А в них-то, в этих самых презренных железках, главное и заключается: если на заводе в Виннице или в Венеции, в Туле или в Тулузе установить одинаковые станки и оборудование, то они с течением времени вызовут к жизни одинаковые - в данных условиях буржуазные! - производственные отношения.

Главное

Они их и вызвали, вернее, начали вызывать чуть ли не с первых шагов форсированной индустриализации. В ходе её была разгромлена система совнархозов, существовавшая в двадцатых, в 1932 г. был упразднён и сам ВСНХ.viii А именно эта система давала рабочим возможность реально влиять на отношения распределения. Причём влияние распространялось сверху донизу: от уровня предприятия, где размер заработной платы определялся коллективным договором профсоюза с администрациейix до государственного уровня - совнархозы были частью Советов депутатов, что ещё давало возможность Советам, несмотря на усиление партийной власти, распоряжаться производством на их территории, т.е. быть реально властвующими. Даже центральная хозяйственная власть была поставлена под контроль: ВСНХ - высший хозяйственный орган - был выборным, его избирали на Всероссийском съезде совнархозов. Контроль снизу, конечно, не всегда имелся в наличии, не всегда был достаточно эффективным, но существовала его принципиальная возможность, у рабочего было право распределять созданную его трудом стоимость. С начала тридцатых рабочие эту возможность потеряли; справедливости ради надо сказать, что особого недовольства или возражений, а тем паче противодействия с их стороны не последовало, но Сталина и К0 это ничуть не оправдывает. Одновременно и предприятия лишились тех прав, что были у них в двадцатые годы: распоряжение капиталовложениями, собственной продукцией, исчезли синдикаты и т.д. 

Гипертрофированная централизация, "подкреплённая" отсутствием левой многопартийности (или хотя бы широкой демократии внутри партии), устойчивых демократических традиций, потеря Советами реальной власти, отстранение широких масс от участия в отношениях управления и распределения привели к тому, что у партийно-хозяйственной номенклатуры появилась возможностьx присвоения чужого труда. Разумеется, сверхгигантское большинство директоров заводов и секретарей обкомов-горкомов в 30-х годах ею не то что не пользовались - они о ней, всего скорее, и не подозревали, и не помышляли. Но коль скоро такая возможность - основа антагонистических классовых различий - объективно существовала, то неизбежно происходило её осознание и столь же неизбежный переход к использованию, причём происходить это стало уже с конца 40-х - начала 50-х годов, что особенно ярко видно по художественным произведениям и фильмам того времени ("Большая семья" (1954 г.), "Высота" (1955 г.), "Огонь неугасимый" классика татарской литературы А.Абсалямова (1958 г.) и др.). В 60-х годах, в крайнем случае, в начале 70-х это дошло даже до самых тупых и отсталых представителей номенклатуры, и с политической точки зрения безразлично, пользовался ли этой возможностью тот или иной директор предприятия или партийный функционер, тем более, что в абсолютном большинстве случаев разница была только в степени и/или форме использования. И чем более интересы партхозноменклатуры приходили в противоречие с интересами трудящихся, тем более она осознавала свои классовые интересы, тем быстрее капитализма реставрация из подспудной, неявной превращалась в открытую.

– Всё это правильно, - скажет умный современный защитник индустриализации, - но ведь СССР угрожала опасность империалистического нашествия, и мы просто вынуждены были пробежать расстояние, отделявшее нас от развитых стран, за несколько лет, иначе бы нас смяли. ГОЭЛРО в связке с НЭПом не обеспечивал необходимого темпа, его могла дать только индустриализация. Не правильнее ли считать, что она была тактически верной и оправданной, а стратегию развития надо было менять после войны?

– Всё правильно, - отвечу я, - главным козырем индустриализаторов всегда была скорость, необходимость которой диктовалась военной опасностью. Давайте попробуем разобраться и с этими аргументами, и с тактической оправданностью индустриализации.

Создадим себе трудности, а потом геройски их преодолеем?

Начать придётся со своеобразного лирического отступления и уточнить, что неверным было уже само географическое, вернее, геостратегическое размещение промышленных строек во время индустриализации. Мы как-то привыкли a priori считать, что массовая эвакуация заводов на восток в первые месяцы войны и, главное, быстрое их размещение и запуск зачастую на пустом месте - достижение, подвиг, который был под силу лишь советской системе. Только на проверку оказывается: это в гигантской степени было преодолением своих же собственных "рукотворных" преград, что, конечно, не умаляет заслуг тех, кто не щадя сил, а порой и жизни, в кратчайшие сроки перемещал и запускал предприятия.

Новые стройки необходимо было размещать в районах, наиболее труднодоступных для противника, а таковыми были - исходя из опыта первой империалистической и гражданской войн и общего геостратегического положения СССРxi - районы, по крайней мере, к востоку от линии Ленинград-Москва-Харьков. Наиболее же оптимальным - по соотношению труднодоступности и относительной близости к старым промышленным центрам - был район Урало-Поволжья, где и пришлось размещать большую часть эвакуированного производства. В Уфу, например, перебазировались Рыбинский моторостроительный, ленинградский завод "Красная заря", Запорожский паровозоремонтный, Харьковский электромеханический, московские заводы №№ 161, 219, 291, в Стерлитамак - Одесский станкостроительный, в Белорецк - Клинский станкостроительный завод и т.д.xii В годы же индустриализации Волго-Уральский регион развивался преимущественно как сырьевая база.

Мне могут сказать (и говорят): задним умом-то все крепки, а в ту пору военная доктрина Советского Союза была наступательной - "малой кровью на чужой территории" - и потому фактор труднодоступности не учитывался. Нет, уважаемые, даже не касаясь полной несостоятельности данной доктрины, надо иметь в виду, что в 1929 году никто не знал, как пойдёт война, и исходить было нужно из худшего. Что ленинский ГОЭЛРО - в отличие от сталинской индустриализации - делал на порядок лучше: достаточно взглянуть на схематическую карту электрификации. Работай промышленность на полную мощность в течение всей войны, победа была бы одержана быстрее и с меньшими потерями. И поставив индустриализации в зачётку (где уже стоит "неуд" по стратегии) "незачёт" по географии, перейдём к рассмотрению аргументов индустриализаторов по существу.

Опасность империалистического нашествия...

В докладе XV съезду партии Сталин приводит следующие цифры прироста продукции крупной национализированной промышленности (т.е. той, которой ГОЭЛРО касался в наибольшей степени): 1925 г. - 42,2%, 1926 - 18,2%, 1927 - 15,8%, называя их "рекордными". Чуть позднее, правда, такие темпы будут им же признаны слишком низкими, капитулянтскими - этим подводилась база под необходимость ускорения. Бесспорно, планировавшиеся показатели - 31,3% роста в 1930 г., 45% в 1931, 36% в 1932 - выглядят куда как победнее и круче, и если судить по ним, то индустриализация зело предпочтительнее ГОЭЛРО. Вопрос только в том, как всё соотнеслось с реальностью, насколько было выполнено запланированное.

А на практике почти ни одна из контрольных цифр пятилетки не была достигнута. Вместо 17 миллионов тонн чугуна по плану в 1932 году выплавили 6,2 миллиона тонн, электроэнергии произвели вместо 22 млрд. квт-ч - 13,5 млрд., автомобилей 23,9 тысячи штук при плане 200 тысяч, тракторов 48,9 тысячи вместо 170 тысяч и т.д. и т.п. Экономика оказалась закоренелой оппортунисткой и не пожелала исполнять мудрые указания партии и правительства.

Далее. Как признавал сам генсек в докладе "Итоги первой пятилетки", "ежегодный прирост промышленной продукции составлял в среднем 22%".xiii Отец народов, правда, несколько преувеличил, но даже если основываться на этом показателе, то очевидно, что выполнение плана пятилетки на 93,7% было выполнением только по валовому показателю, а он по своей природе условен. Кроме того, в те годы имел место значительный рост цен, который не мог не сказаться на стоимостных показателях. (На это вполне определённо указывает, например, Рютинxiv). О том, в какой степени общий план пятилетки был выполнен по натуральным показателям, можно судить по приведённым выше цифрам и по тому, насколько 22 процента отличаются от 31 или 45 процентов.

Можно ещё довольно долго рассуждать о подхлёстываниях, ведших к срывам и дезорганизации производства, насильственной коллективизации, диспропорциях и перекосах в экономике, ускоренном развитии гр. "А" в ущерб гр. "Б" (это, впрочем, было неотъемлемой чертой всех пятилеток), сравнительно низком качестве продукции, о том, что СССР отнюдь не перестал ввозить машины и оборудование (сокращение их импорта во вторую пятилетку - результат массовой закупки в первую и, как следствие, временного снижения потребности - за 4-5 лет станок не изнашивается; в последующие же годы доля машин и оборудования в импорте последовательно возрастала, достигнув в 1984 г. 36,6% против 12,5% в экспортеxv), но на эту тему сказано и написано уже более чем достаточно.

Нас же больше интересует, какой темп обеспечила индустриализация в целом, ведь на первой пятилетке она не закончилась. Проанализируем натуральные показатели по различным отраслям. В 1928 произвели 4,3 млн. тонн стали, в 1940 - 18,3 млн. т, среднегодовой рост составил 12,8%. Соответствующие показатели по чугуну: 3,3 млн. т, 14,9 млн. т, рост 13,3% в год. Прокат чёрных металлов: 3,6 млн. т, 13,1 млн. т, 11,3%. Уголь: 35,5 млн. т, 166 млн. т, 13,8%. Электроэнергия: 5 млрд. квт-ч, 48,6 млрд. квт-ч, 21%. Нефть: 11,6 млн. т, 31,1 млн. т, 8,5%. Металлорежущие станки: 2 тыс. штук, 58,4 тыс., 32,5%. Трактора: 1,3 тыс., 31,6 тыс., 30%. Автомобили: 840 штук, 199,9 тыс. штук, 53,6%. Бумага: 495,3 тыс. т (1930 г.), 838 тыс. т, 5,4%. Ткани: 2196 млн. кв. м, 3320 млн. кв. м, 4,1%. Кожаная обувь: 58,1 млн. пар, 212 млн. пар, 11,4%.xvi Пожалуй, достаточно, чтобы уяснить картину довоенных пятилеток. А теперь вспомним прирост, обеспеченный развитием по плану ГОЭЛРО в 1927 году - году "чистого" развития, а не восстановления экономики - 15,8%. Вероятно, в дальнейшем темп был бы пониже (Госплан, в частности, исходил тогда из 12-15% годового роста), но даже исходя из 12-13%, делаешь вывод: индустриализация не обеспечила сколь-либо значительно более высокой скорости. Потенциальные результаты ГОЭЛРО к 1940 г., в худшем случае, были бы не намного ниже, и эта возможная небольшая разница, как ни крути, не перевесит даже геостратегически неверного размещения, не говоря уже о стратегической неоправданности.

Более высокие темпы роста вначалеxvii обернулись фактической стагнацией производства в 1938-1940 гг., когда прирост продукции был крайне низкимxviii, а в некоторых отраслях (тракторо-, автомобилестроение) наблюдался значительный спад. Обычно это объясняют подготовкой к войне, перестройкой хозяйства на военный лад.xix Ну в отношении автомобилей и особенно тракторов такое объяснение ещё как-то приемлемо, но как быть со сталью (3,3% общего роста за 3 года), чугуном (2,7% за тот же период), прокатом чермета (0,7%), минеральными удобрениями (3,1%), бумагой (0,72%) и пр.? Если учесть также, что в 1939-1940 гг. были присоединены Западная Белоруссия, Западная Украина, Бессарабия, Северная Буковина и прибалтийские республики (причём последние, особенно Латвия, были относительно развитыми в промышленном отношении) и ту прибавку, которую дали они, то стагнация станет ещё более ярко выраженной.

К первым двум оценкам добавляются "незачёт" по скорости и "неуд" по тактике.

Во что всё это вылилось

С козырями индустриализаторов, кажется, всё. Но осталось невыясненным то, мимо чего не может, не имеет права пройти марксист - социальные последствия индустриализации.

В своё время народники обвиняли марксистов в том, что те хотят каждого мужика "орабочить", выварить в фабричном котле. Большевики с этим обвинением не очень спорили, не считая такие намерения преступлением, но прекрасно понимали, что выработка классового самосознания - дело не одного дня, а долгих лет. В условиях деклассирования пролетариата в начале 20-х это стало особенно очевидным. Ленин в письме Молотову в 1922 г. указывал, что настоящие рабочие - это не те, кто просто работает на фабрике или заводе, а "те, кто на самом деле по своему жизненному положению должен был усвоить пролетарскую психологию. А это невозможно без многих лет пребывания на фабрике без всяких посторонних целей, а по общим условиям экономического и социального быта".xx На "орабочивание" Ленин отводил не менее 10 лет пребывания "в крупных промышленных предприятиях".

В годы первых пятилеток в город хлынул мощный крестьянский поток, в результате чего в 1926-1939 гг. численность горожан возросла вдвое. В этот период (и довольно долго после него) крестьяне составляли большинство пополнения рабочего класса - из 12,5 миллионов новых рабочих и служащих первой пятилетки 8,5 миллионов были из крестьян.xxi Томский ещё в докладе XIV съезду говорил, что рабочий из вчерашних крестьян приносит "много деревенских настроений и новый, совершенно своеобразный подход к фабрике, которую не рассматривает, не привык ещё рассматривать своей". Однако численность рабочих на предприятиях была явно избыточной - Орджоникидзе не раз указывал, что из семи часов смены на заводах работают от силы пять.

Этот массовый, гигантский наплыв в ряды рабочих вчерашних крестьян, которые в абсолютном своём большинстве вели полупролетарский образ жизни (на выходные, на праздники, в отпуск - обязательно в деревню) и за редчайшими исключениями обладали непролетарской психологией (изменить которую гораздо труднее, чем образ жизни), привёл к тому, что те, кто "потерял крестьянские права, но навсегда остался деревенским", задавили своей массой узкий слой кадровых рабочих, внесли в рабочий класс крестьянскую, непролетарскую, мелкобуржуазную психологию, от которой последний и по сей день не избавился окончательно.xxii Дело, разумеется, не в том, что вообще не должна была увеличиваться численность рабочих или происходить миграция в города. Дело в другом: городской пролетариат попросту не смог переварить такую массу за столь короткий срок - любой механизм самоочищения имеет свои пределы, и в результате, образно говоря, не мужик выварился в фабричном котле, а рабочий потонул в навозе. "Раскрестьянивание" деревни "окрестьянило" всю страну".xxiii

Даже в 80-х годах из каждых шести рабочих пять были в первом или втором поколении (среди интеллигенции доля таковых приближалась к 80%), что составляло прочную социальную базу нравственного мещанства.xxiv 

Вследствие этого в СССР не сложилась массовая городская культура, не стал массовым действительно городской уклад жизни, который на Западе формировался столетиями. Поселившееся в многоэтажках городское крестьянство ("духовные крестьяне", как метко охарактеризовал их А. Соловьёв) непрерывно подпитывалось деревенским пополнением, имело и имеет до сих пор прочные связи с деревней. Привычка к труду на земле (сады-огороды, картошка за городом, участки в деревне) привела к тому, что планка требовательности к государствуxxv (уровень зарплаты и т.д.) оказалась значительно ниже, чем у пролетариата передовых капиталистических стран. Не выработалась и городская культура работы, что сказывалось и сказывается на производительности труда (в 1991 году в России, по сравнению со средним уровнем капиталистической Европы, производительность труда в промышленности составляла 58%xxvi, сегодня же она упала, по меньшей мере, в 1,5 раза).

Психология сегодняшнего обывателя (каковых в России 99% и с поразительной тупостью и непробиваемостью которых приходится постоянно сталкиваться любому коммунисту-практику) уходит корнями всё туда же - "в нормы поведения деревенского жителя - с его дурной "молодецкой удалью" и хмельным разгулом, порождёнными идиотизмом сельской жизни".xxvii

Законный "неуд" по "социальности".

Индустриализация не означала "обязательной" и близкой (не по историческим, а по "бытовым" меркам) реставрации; её главная "вина" в том, что она изменила вектор развития СССР, что с неё - и вследствие неё - капиталистические элементы и в базисе, и в надстройке стали усиливаться, а социалистические - ослабевать. Индустриализация, таким образом, явилась исходным пунктом капиталистической реставрации.

Выражаю искреннюю благодарность моим соратникам по Башкирской организации РКСМ Р.Рахимову и А.Мерклину, чья помощь в работе над статьёй равна соавторству.

Т.И. Абдулзалилов.

Литература и примечания:

i Перепись августа 1920 г. учла 1,7 миллиона промышленных рабочих, из них кадровые оставляли не более 40% (Страницы истории КПСС, М., 1988 г., стр. 413);

ii В.И. Ленин, ПСС, 5-ое издание, т. 45, стр. 20;

iii Страницы истории КПСС, М., 1988 г., стр. 223;

iv НЭП в определённой степени можно назвать средством материального обеспечения ГОЭЛРО. Но только в определённой, иначе произойдёт его неоправданное сужение;

v Как и - отчасти - почему победила сталинская линия - несмотря на то, что она была не первой попыткой ускоренной индустриализации, - прекрасно показал О.Лацис в статье "Перелом", написанной им в то время, когда он ещё был коммунистом, а не буржуйским лизоблюдом и обозревателем новых старых "известий" ("Знамя", № 6, 1988 г.; см. также "Страницы истории КПСС", М., 1988 г., стр. 347-449);

vi Эстафета советских пятилеток, М., 1984 г., стр. 6. ГОЭЛРО был "выполнен" по гр. "А" в 1930-1932 гг., а по гр. "Б" - в 1934-1936 гг., что лишний раз доказывает: он, в отличие от индустриализации, был сбалансированным и не развивал одну отрасль в ущерб другой, не создавал перекосов, как и положено научному планированию;

vii Под индустриализацией здесь и далее я подразумеваю не создание развитой промышленности, как таковое, а тот план, который в ходе своей реализации и исторически получил это название - проще говоря, сталинский вариант и его претворение в жизнь;

viii Здесь необходимо отметить, что в период "военного коммунизма" большевики вынуждены были пойти на огосударствление профсоюзов, рабочих организаций и самой партии, и, соответственно, значительное сворачивание социалистической демократии вообще. Во время ГОЭЛРО и НЭПа она и другие приостановленные "военным коммунизмом" явления переживали своё "второе издание", государство стимулировало и в некоторой - небольшой, правда, - степени даже требовало социальной и политической активности, вполне закономерным результатом чего стал расцвет "низового" социального творчества, теоретических дискуссий, науки, литературы в 20-е годы. Социальная активность широких масс в это время, скорее всего, не достигла "планки" 1917 - конца 1918 гг., но она возрастала. Переход к индустриализации заглушил и растоптал эти процессы, в ранг государственной политики было возведено сначала неодобрение, а затем подавление и фактический запрет проявления любой активности "низов" везде, за исключением рабочего места - своего рода "военный социализм";

ix С начала 30-х на её размер фактически не влияли уже не только предприятия или профсоюзы, в том числе отраслевые, но и наркоматы - степень централизации была доведена до предела (Страницы истории КПСС, М., 1988 г., стр. 440);

x Повторю: главной основой этой возможности были практически такие же, как и в капстранах, отношения между директором, мастером и рабочим непосредственно на их рабочих местах, ибо производственные отношения зависят в первую очередь от технико-технологической природы производительных сил и лишь во вторую - от сознательности субъектов производственных отношений;

xi До сентября 1939 - августа 1940 г. западная граница СССР проходила гораздо восточнее, чем к 22/VI-1941 г.;

xii Башкирия в годы Великой Отечественной войны, Уфа, 1995 г., стр. 489-491;

xiii И.В. Сталин, Собрание сочинений, т. 13, стр. 186;

xiv Известия ЦК КПСС, 1990 г., № 11, стр. 174;

xv Атлас СССР (под редакцией В.В. Точенова), М., 1986 г., стр. 200-201;

xvi Все количественные данные взяты из справочника "Эстафета советских пятилеток" (автор С.Г. Родин), М., 1984 г.;

xvii Выглядевшие, конечно, весьма эффектно на фоне жесточайшего кризиса на Западе;

xviii Темпы роста по отдельным отраслям - добыче нефти, сталелитейному производству - в 1933-1940 гг. были даже ниже, чем в США (Эстафета советских пятилеток, М., 1984 г., стр. 79, 88);

xix Вредительство в расчёт не принимаю, хоть и прогневаю тем правоверных сталинистов;

xx В.И. Ленин, ПСС, 5-ое издание, т. 45, стр. 20;

xxi При этом среди них значительно больший процент, чем в структуре крестьянства в целом, составляли кулаки - отчасти раскулаченные, а большинство - успевшие "самораскулачиться" (по разным оценкам, от 200 до 400 тысяч семей), что внесло весомый "вклад" в частичное омелкобуржуазивание рабочего класса;

xxii И к ставшему уже привычным в левой прессе объяснению нынешней пассивности рабочего класса отсутствием у него привычки к классовой борьбе следует добавить могучие крестьянские корни, причём ещё неизвестно, какая составляющая значительнее, ибо бастовать всё же бастуют, но в основном именно по-крестьянски: разрозненно, часто отдельными цехами, с минимумом солидарности, ограничивая требования пределами собственного цеха, так что в соседнем о забастовке порой узнают тогда, когда она уже закончилась. Точь-в-точь как крестьяне, которые ограничивались сожжением "своей" помещичьей усадьбы или, освободив родную деревню, втыкали штык в землю, не желая воевать дальше. Необходимо ещё отметить, что среди пролетариата III уровня (известного также как: пролетариат - носитель высоких технологий, субъект социалистического строительства, пролетариат умственного труда, интеллектуальный пролетариат и т.д.) крестьянские рудименты гораздо слабее и преодолеваются быстрее, чем у пролетариата II уровня: одна школа (больница, АЭС и т.д.) бастует на порядок реже, чем один цех - организация борьбы выше;

xxiii А. Соловьёв, "Россия в ХХ веке. Что сделано?"; Альтернативы, 1998 г., № 3, стр. 164;

xxiv В.В. Трушков, "Перестройка как фактор капиталистической реставрации"; Коммунист, 1999 г., № 4, стр. 85;

xxv Которое само поддерживало, а в определённой степени и вырабатывало эту привычку ежегодными "битвами за урожай";

xxvi А. Соловьёв, "Россия в ХХ веке. Что сделано?"; Альтернативы, 1998 г., № 3, стр. 170;

xxvii А. Тарасов, "Долой продажную буржуазно-мещанскую культуру посредственностей! Да здравствует революционная культура тружеников и творцов!"; Альтернативы, 1999 г., № 3, стр. 141.